Владимир Леонович

Небесный берег

(ко II изданию книги Ольги Коловой «Здесь, в России»)

Когда Лужков запретил посылать из Москвы в Провинцию продуктовые посылки, я приуныл, вообразив барский стол и голодную дворню. В почтовом отделении, правда, хорошая женщина мою посылку с чаем и лекарствами, а также с преступной копчёной колбасой приняла, несмотря на вероятные неприятности по службе.

Посылка ушла в Парфеньево тётке Ольге, едва сводившей концы с концами. От неё в Москву приходили письма: НЕ НАДО ЛИ ВАМ ЧЕГО ПРИСЛАТЬ? Голодный хотел подкормить сытого…

Замечательная, одна из действительно великих женщин эпохи террора Сусанна Печуро пишет, что в лагере помогал её друзьям выжить закон: я умру сегодня, а ты завтра. Это простая инверсия блатного: умри ты сегодня…

О таких вещах я задумался, перечитывая книгу стихов Ольги Коловой «ЗДЕСЬ, В РОССИИ», издание второе, переработанное и дополненное.

Однако посылка – не продуктовая, а логическая, моя – не полна. Сюда просится замечательный парадокс, который я называю ПАРАДОКС ИСКАНДЕРА. С радостью делюсь им с вами. Мужчина и мальчик рыбачат далеко от берега, море осеннее, холодное. Мимо пролетает скоростной катер и волной опрокидывает лодку. Двое в катере ржут: шалость удалась. А эти двое плывут к берегу, но доплывут едва ли. Море холодное, судорога начинает сводить ноги Мужчины. Притча не говорит, как его зовут, но МУЖЧИНА – достаточное здесь имя. Уже теряя сознание, Мужчина берёт на буксир мальчишку, которому тоже худо, но вида он не подаёт. Чудом оказываются оба на берегу, но рассказ Фазиля Искандера на том не кончается: Мужчина находит тех двоих в Батумской кофейне – они получают поделом…

ТОНУЩИЙ – СПАСАЕТ. Таков парадокс писателя.

Фазиль и «по жизни» – Мужчина, дружбой с которым я дорожу.

Я знал поэта и художника Геннадия Головатого, скрюченного и высушенного болезнью, назвать которую затрудняюсь. Воробушек! Лет 40 было ему, килограмм 20 он весил. Несколько раз ночами я дежурил у его постели, чтобы вовремя переложить его тельце с боку на бок, иначе одышка, отёк лёгких – и дыхание прекратится.

Это я написал наутро – действительно спасаясь работами на Соловецком Анзере.

Евтушенко написал о Головатом – богатыре весом в 20 килограмм – статью «ВРАЩАТЕЛЬ СОЛНЦА», напечатал в «ЮНОСТИ». Преувеличение уместное, в духе и в стиле поэта. Недалеко от грандиозной стройки Запсиба на берегу Томи была такая деревенька – Телеуты. Телеуты и жили там, я ходил в гости к Ане Каргачаковой – девушка лежала почти без движенья.

Девушка выжила, выучилась, вышла замуж. Анюта, дай Бог тебе сил, живи долго и ПОМОГАЙ ЛЮДЯМ, как помогала мне!

Помогал Алексей Кондратьев – царство небесное! – поэт детям и взрослым, автор утренних песенок, быстрых и бодрых, автор своих «гариков», своих максим, одну из которых сию минуту дарю – передариваю – вам:

Родился Алёша в тюрьме 37 года, с 14 до 50 лет ПРОЛЕЖАЛ.

Приходив к нему подбодрить и посплетничать, от него уходил я ОБОДРЁННЫЙ.

Олю Колову знаю давно, лет 17.

Закрываю её книгу, т.е. ещё рукопись, ободренный и ВОСХИЩЕННЫЙ.

Ударение на втором слоге: это звучание ближе к смыслу: поднятый, унесённый.

Первое издание «Здесь, в России» по просьбе Ольги я редактировал – весьма вольно, каюсь. Второе не нуждается в таком вмешательстве.

Случился пожар в кологривском селе Илешеве. Сгорел дом и вместе с ним сгореть мог и весь порядок домов по-над берегом Унжи. Над пепелищем торчали скорченные черёмуховые стволы, я их спилил, хотел спилить и мёртвые ветви тополя, но кто-то вовремя надоумил меня их не трогать: тополь принял на себя часть невыносимого жара и защитил соседний дом, помог его отстоять.

Ольга пишет стихи об одинокой берёзе:

Тут бы и кончить эту параллель, но ПРОСТОЙ ЛИРИКИ этому поэту недостаточно, этот взгляд глубже:

Стихи читаются «наоборот».

Не нужны Нелишней, Нужной… – разорители жизни, опустошители кормилицы-земли. Однако на трибуну гнева смиренная Ольга не поднимается, и в конце стихов – чисто женское, Горькое, но и благодатное чувство:

Оля ходит с трудом, в храме перекреститься может только левой рукой, правая не поднимается. Глупые старухи, не зная, что к чему, на неё ворчат.

Но моя мысль не повернётся объяснять замечательный талант Ольги Коловой – её бедой. Не «благодаря», тут я думаю, а «не смотря». И вообще обычный взгляд на вещи, всё-таки зачастую скользящий и торопливый, сильно проигрывает рядом со взглядом этого поэта. Мы только что видели Ольгину берёзу и время имели вдуматься в её участь, в участь избы, в участь Родины. С этим взглядом надо родиться – беда же тут – его суровая воспитательница. В самом деле:

Так говорит она весеннему лесу, больше, чем кто-либо, видя и чувствуя его благодать, простёртую на лето, на осень, на долгую-долгую зиму. Но, повторяю, с МАТЕРИНСКИМ чувством к человеку, ещё несмышлёнышу, надо родиться.

А талант…

Жила на свете и танцевала балерина Поля, Полина. Фамилию не помню. Как старозаветный Бог – Иова, поразила и страшно и медленно пытала её беда: женщина ослепла, слегла, подвижными остались лишь пальцы рук. В больнице из хлебного мякиша пальцы слепили мышонка, потом она стала лепить пластилиновые фигурки. Потом – балетную сюиту, где танцевала…

Я был в мастерской ЛИНЫ ПО – такую инверсию диктовала Поленьке судьба – привёл меня туда Борис Александрович Костюковский, детский писатель, на войне госпитальный комиссар, заботник о людях, которых уже не война, а болезнь уложила в кровать, усадила в кресло-каталку. Он много помогал молодым писателям. Тут Вампилов, Распутин, Шугаев, Кузнечихин, Преловский… Сестра Полины показала мне портрет Чехова (гипс) – увидев его, заплакала Книппер. Работы Лины По ценили Коненков и Нестеров, но я о том, что талант неистребим. Из парализованного тела сквозь пальцы Лины перетёк он в тело глины.

Сколько же таланта надо иметь и воспитать его чтением и трудом – чтобы «человека вредящего» – назвать ещё малышом.

Эти БОГОРОДИЧНЫЕ нотки там и сям слышатся в стихах.

Село Матвеево в 20 километрах от Парфеньева, когда-то посада, а теперь невесть чего. Не село и не городок, но больше городок, чем село. Уезд. В этом славном месте родился Сергей Васильевич Максимов. Знаковое имя, как теперь говорят. Велика и знакова была его жизнь, его труды, вместившиеся в 20 дореволюционных томов. Для Коловой естественно и счастливо, как бы по завету Максимова, костромского нашего Даля, вслушиваться и вдумываться в течение родной речи. И если у Владимира Ивановича перлы густо и сплошь, статья к статье, и только внутри статей объяснительные короткие живые фразы, то у Сергея Васильевича выдержана, не умею по-другому сказать, вся КАНТИЛЕНА, вся партия. Впрочем, не ошибусь сказать и о распеве народной нашей речи, её богатейших и тончайших интонационных переходах: бери нотный лист и срисовывай звуки. (Что делал, например, Мусоргский) или списывай стихотворным столбиком.

Столбик я растяну: Ну, бабка Нюра, здравствуй! Как живёшь-то? / Да ничего, малинушка, живу, / даёт Господь, да жаловаться пошто? / Живу себе, пока не призовут. / Аль это Оля? Я и не признала… / Дай погляжу – и правда, Оля. Ну, / совсем слепая бабушка-то стала. / тово мотри, блудиться уж начну. / Да слава Богу, ноги ешшо ходят, / – все дивятся, что не догонишь, мол. / Восемдесят седьмой сравнялся годик…

Заметили «пушкинское» ударение ДИВЯТСЯ? Оно первороднее нашего обиходного. А какова МАЛИНУШКА? За ним – целое, ЕЩЁ не растраченное богатство – ЛАСКОВОСТЬ родной речи и ЛАД, её НАПЕВЫ…

О Матвеевских свадьбах, о престольных праздниках Ольга пишет со слов тех старожилов, кто и сам ещё был участником или виновником – до «великого перелома» 30-х годов. До ВЕЛИКОЙ ПОЛОМЫ, как говорят в парфеньевском краю.

Читая эти записи, я и радовался, и вздыхал, встречая ненарочную обиходную ласковость, эти улыбки УМИЛЕНИЯ, которые тоже видны. Которые невольно и тебя заставят улыбнуться.

Язык наш – историк. Звенит частушка:

Волк в этом языке – волчик, соперница – супостаточка, даже СУПОСТАТОЦКА и даже так: СУПОСТАТОЦЬКА. Ласкательные, то есть ласкающие слух человека суффиксы раскиданы повсюду. Моя дочка, тоже Ольга, кончившая два вуза, прислушивается к моему восхищенью золотыми «неправильностями» языка. Когда сама пишет ЖЕНЬЩИНА, на мягком знаке я ей говорю: так и надо, Гусинька. Я пишу Гусиньку через И. Когда жив был парфеньевский краевед Дмитрий Фёдорович Белоруков (в войну командовал сапёрной ротой, в отставке занялся костромскими архивами, судьбою деревень. Это он в Праге в 45 году водрузил, т. е. ВЗДЕДЮРИЛ русский танк на чешский камень. Чтобы в 68 его с позором столкнули…) да, так я навещал его в деревеньке Федюнино.

Из деревни в Кострому езжу мимо Федикова…

Где это всё?

Особачились мы…

Увы, приходится извиняться перед собаками за бедность и превратность таких эпитетов. Подозреваю, что скотина, обретя речь, самыми ругательными сделала бы «человеческие эпитеты». И особенно те, что претендуют на мораль.

Надо видеть улыбки односельчан, когда Ольга идёт, сама, с палочкой или с чьей-то помощью, в библиотеку, в магазин, в недавно срубленную церковь во Имя русских новомученников. Спасибо А.В. Кольцову за его труды и умные деньги!

Надо видеть сельских собак, встречающих Ольгу на пороге её двухэтажки. (Более унылого и бездарного строения – поискать. Разве что найдёшь уцелевший барак времён ГУЛАГА).

Я собирал деньги на издание переписки Дедкова и на памятник пожарному псу Бобке, выносившему детей из огня. О легендарном Бобке пишет Леонид Колгушкин в книге «Костромская старина» (альманах «Костромская земля», 4 и 5 выпуски). Я держался за сердце, читая эту БЫЛЬ. Легко себе представить непутёвую мать, заболтавшуюся где-нибудь на беседке, не чующую, что дом её горит, а дитя задыхается в дыму. Но вот ей сказали, она прибежала, видит огонь… Сойдёт с ума от ужаса, не сойдёт, но тут уж точно поседеет во мгновенье. И тут в дымной распахнутой двери появляется огромный рыжий пёс, облитый водой, в зубах ножонка ревущего младенца: по-волчьи, по пожарной науке Бобка перекинул его через спину. Надо быть матерью… Да нет, надо просто быть человеком, чтобы представить себе ту бабу, когда она умирает от ужаса, а потом от счастья…

Парфеньевский глава Александр Лихачёв, услышав про Бобку, схватился за карман, что у сердца: С МЕНЯ 5 ПРОЦЕНТОВ на памятник!

Нормальное человеческое движение в грустном контексте, грустном и чёрством… Нелюдском.

Оля прислала какие-то немалые для неё деньги на Бобку, я вложил их в один ИЗ ИМЕННЫХ КОНВЕРТОВ «На Бобку от…», «На книгу Дедкова от…». Имена замечательные, но отвлекаться не буду. Присылала сотенные бумажки в простых письмах – «на Бобку». Я знаю, чего они ей стоят.

Если та непутёвая мать умирала со страха, то я, клянусь, третий год умираю со стыда: грязная лапа ухватила чистейшие из чистых Олины деньги, кулачок не разжимается, не работают мысль и совесть у «вора в законе», извинений не слышно. Имени вора не называю. Оно слишком запредельно и чуждо и этой статье, и самой Ольге.

Чувство ТАКТА руководит автором тогда, когда обходит он либо недуг, либо трагедию своего героя.

Зная хорошо Олиньку Колову как мужественного человека и большую умницу, думаю, что «не заметить» её тяжёлый физический недуг значило бы проявить ложный такт. Стихотворение как таковое есть нечто самодостаточное и отвлечённое от поэта. Но отблеск, но МЕТА его личности всегда на нём. В случае с Ольгой эта мета вызывает восхищение, а стихам придаёт характер ГЕРОИЧЕСКИЙ.

Из городка МЦХЕТА, где сливаются Кура и Арагва, виден монастырь Мцыри, а выше – базилика Зедазени. Это обрыв к небу, а на вершине хребта бьёт ключ. Провинция с Большой буквы представляется мне НЕБЕСНЫМ БЕРЕГОМ с родником и церковью. С этой высоты поэзия струится долу.

Май 2009

Опубликовано: 02.04.2026