Хомутовы. Мама.
Дворянка и поэтесса.

Мама (Екатерина Дмитриевна Баженова, в девичестве Хомутова), родилась в 1888 году, она была младшим ребёнком в костромской дворянской семье Хомутовых-Стрельцовых. Она прямо-таки олицетворяла собой настоящую дворянку - по происхождению, воспитанию, образованию и даже по образу жизни (в смысле неприспособленности к ней). Всё это так контрастировало с наступившими войнами, революциями, арестами, расстрелами, конфискацией и репрессиями, что можно было сойти с ума. Но она выдержала, не изменила себе и перенесла все удары со стойкостью и достоинству, которым можно только позавидовать.

Её мать (бабушка Оля, Ольга Ивановна Стрельцова) в юности пела в оперном театре, собиралась стать певицей, но после замужества ей пришлось всё это забросить. Муж запретил. Дмитрий Фёдорович постоянно был на службе в Астрахани, приезжал только изредка и ненадолго, а потом и вообще забрал всех к себе.

Особо маму не баловали, все внимание уделялось старшим братьям, их готовили к военной карьере. Так что с братьями она общалась мало, про подруг я тоже ничего от нее не слышала. Почти всё свободное время она проводила в садах, полях и на реках. В прекрасных лесах на берегу Волги Катя полюбила природу и стала писать стихи.

Мама действительно обладала поэтическим даром, она была хрупкой, романтичной, тонко чувствующей натурой, умела видеть красоту мира в самых неожиданных проявлениях. ". ..Мир весь исполнен любви и печали...". Это строка из её стихотворения "Крокет". В шкафу лежит папка, битком набитая сонетами, одами и черновиками. А за год до моего рождения, в 1922 году в Москве и Берлине вышел сборник её стихов "Нарциссы". Нарциссы всю жизнь были её любимыми цветами. Тонкие, нежные, прозрачные. Мне казалось, что в молодости она была похожа на этот цветок. Да и всю жизнь она оставалась олицетворением хрупкости и беззащитности.

Мама стремилась к знаниям, и ей (не без колебаний) разрешили поехать учиться в Петербург на Высшие женские курсы, фактически она получила высшее образование. Гуманитарное, конечно, другое тогда женщинам было недоступно. Выпускницы должны были владеть тремя иностранными языками. Иногда назначался "день" какого-либо языка (например, немецкого), и тогда ровно сутки все воспитанницы обязаны были общаться только на нём. Все следили друг за другом. Первой ошибавшейся вручалась штрафная карточка, дальше она передавалась следующей проговорившейся, и т. д. Оглядывались на всех, неизвестно ведь, у кого сейчас карточка. А назавтра всё то же самое на другом языке. Так и шпионили каждый день друг за другом эти "благородные девицы". Зато отлично знали немецкий, французский и английский. Плюс историю, филологию, а также прозу и поэзию всех стран и времен.

Там же, в Питере она познакомилась с земляком, Валерианом Баженовым, они полюбили друг друга, в 1914 году обручились, но Первая Мировая война разлучила их. Дальше были частые письма и редкие встречи, Валериана отправляли то на один фронт, то на другой. Поженились они только через три года, свадьба прошла в апреле 1917 года в Воронеже.

Имея такое образование, мама вполне могла бы стать выдающимся педагогом (с учетом её фантастического терпения и выдержки). Но ей это было запрещено - сначала мужем (папа вообще не хотел, чтобы он работала), а потом "запретом на профессию" для "ЧСВН - члена семьи врага народа".

Так что больше всего в жизни ей пригодились курсы по рукоделию, много лет нашим источником дохода (кроме моей стипендии) были заказы на изготовление кожаной и шёлковой фурнитуры (цветов, бантиков), также мы вышивали портьеры. Звучит красиво, но платили за это мало. Я много помогала ей, но так и не достигла её мастерства, терпения не хватало.

С 1920 по 1930 годы, после возвращения отца из первого ареста и переезда в Москву были 10 лет счастливой жизни. Дела резко шли в гору, в 1923 году родилась я, потом в 1927 брат, мы переехали в новую квартиру, к нам приехали старшие Хомутовы.

Но после второго ареста мужа мама осталась с двумя детьми и тремя стариками. Удалось устроиться на работу только младшим библиотекарем под началом безграмотной комсомолки. Каждый день она выслушивала чепуху, которую ее «начальница» говорила читателям, но не имела права сказать ни слова. Для неё это было невыносимо.

В кабинете отца поселилась семья сотрудника ОГПУ из пяти человек. На кухню и в туалет они проходили через нашу комнату, отгороженную шкафами. В тот раз конфискация была ещё не тотальная, нам много что разрешили забрать из его комнаты. А вскоре и отца отпустили. Но ощущения этого ужаса остались надолго. Возможно, эта «прививка» и помогла маме и мне перенести гораздо более страшный, третий арест.

Спокойной и полной жизнью мы наслаждались ещё пять лет. В 1937 году отец был снова арестован, теперь уже мы расстались с ним навсегда. Старшие Хомутовы к тому времени уже скончались, нас осталось трое, и теперь нам оставили одну комнату из прежних пяти. Помню, как мама обреченно и механически собирала по квартире самые ценные вещи и убирала, и запирала их в сундуки и сумки. «Неприкосновенный запас». Потом, особенно, в войну, эти запасы спасли нам жизнь.

Как мы пережили войну – страшно вспомнить. Мы продавали вещи из квартиры, накопленные за годы жизни с отцом, голодали, хватались за любую работу, даже Димка с 14 лет пошёл работать на завод. Но при этом мы продолжали выкупать Большую Советскую Энциклопедию, чтобы она оказалась полной.

Маму укрепляла вера в то, что муж вернется, как возвращался после арестов в 1919 и 1930 годах. Но он не вернулся, она так осталась без трудовой книжки, стажа и даже пособия по потере кормильца вплоть до пенсионного возраста. Пенсию удалось оформить только через несколько лет после реабилитации в 1956 году. К тому времени мы уже крепко стояли на ногах и не сильно нуждались в этом, но для неё это была огромная радость. Собственные деньги! Почти все их она тратила на внуков, но не баловала, а просто не позволяла нам экономить на чём-то, что считала важным для них. Всегда покупала на рынке первую клубнику в июне, сколько бы она ни стоила.

С мужем моим, Юрой у них были идеальные отношения, они очень уважали и понимали друг друга.

Мама очень выручала нас в летние каникулы детей, проводя по два-три месяца с ними на дачах. Она очень подружилась и с мамой Юры, они выезжали и справлялись с трудным деревенским бытом вместе, терпение их казалось безграничным. Впрочем, один раз младший Миша «довёл» все-таки обеих до белого каления, меня даже вызвали телеграммой из Москвы. Но это уже другая история.

Скончалась она в возрасте 86 лет у меня на руках, отказавшись от сложной операции и госпитализации.

Напоследок — стихотворение из «Нарциссов», оно очень характерно для неё:

Моя душа – я вижу – не из здешних:
Она не знала шума городов,
Гремели ей ручьи потоков вешних,
Звучала музыка задумчивых лесов,
Сплетали звёзды ей дрожащие узоры,
Ласкалась к ней прозрачная волна,
Родных степей лелеяли просторы
И чаровала сказками луна.
Быть может странницей неведомой без цели
Она бродила по лесным тропам,
А может быть в больном тщедушном теле
Стучалась нищенкой убогою к дверям,
И может быть она тогда не знала
Всей красоты, что рядом расцвела,
И жизнь свою порою проклинала,
Как по миру, бездомная, брела…
И лишь теперь, в стенах больной столицы
Она с трудом старается собрать
Обрывки грёз и сказок вереницы,
Что мог ей мир в ту пору нашептать.
Но знаю я - пора не наступила
И не одну придется жизнь прожить,
Пока всё то, что в прошлом жизнь открыла,
В созвучьях слов сумею воплотить.

1922